16:42 

Макбет. Кино. - Театр им. Ленсовета, сцена Театра им. Пушкина, 27 октября.

Moura
А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Мнится, я задолжала хорошему человеку (и отличному советчику) - .Мелкий., тебе - отзыв на Макбета Юрия Бутусова; выплачиваю. Рецензии как таковой, наверное, не выйдет, так, набор штрихов, чтобы самой не забыть, чем проняло.

Перво-наперво - верхним слоем - эстетика. Внешнее в Макбете - это как если бы сложили Виктюка, Серебренникова и Коляду, но тут важно - NB! - Коляду очищенного, отфильтрованного, освобожденного от своего почти хлыстовского, почти религиозного сценографического неистовства в плане заполнения сцены. Так: замусоренность сцены предметами у Коляды воспринимается именно как замусоренность, обилие ради выжигающего, революционного обилия - это продуманный, намеренный, читаемый, но всё же перебор; обилие же предметов у Бутусова - четче, хрустальнее, гранёнее. Видишь и слышишь эти покрышки, адским дождём сыплющиеся с неба, и думаешь: не то же,но что-то похожее я уже видела. А потом: нет, не то же. Прозрачнее, как воздух стеклянным осенним утром.

Ощущение наличия просто потрясающей сценографии при практически полном её отсутствии. Оголённое нутро сцены, почти интимная обнаженность пространства - и та самая полнокровная, плотная, кровь с молоком, предметность. Сейчас, когда по-мейерхольдовски открывать сцену - уже примитив (но прекрасный), Бутусов этого делать не боится; он будто снимает с её кирпича слои - фоном для каждой вещи.

Свет - как предмет же. Свет у Бутусова - отдельное живое; не такой подвижный и текучий, как, например, у Ломкина (а Яков Ломкин для меня в первую очередь ассоциируется именно со сценическим светом - сразу после РГ), скорее, свет, как у Виктюка - насыщенный, монолитный, яркий, но не кричащий о себе; действующее лицо, не перетягивающее на себя одеяло. Черно-алое пространство, белые штрихи, классический желтый в освещении. То, в чём и с чем нельзя проиграть. Можно просто не выиграть, и восхитительное превратится в банальное, но Бутусов выигрывает. Среди кромешный тьмы - кинематографичный луч от края сцены. Маленький визуальный шедевр.

Следующий анализатор - слуховой. Музыка. Теоретически сразу же нужно сказать о финальном танце леди под Майкла Джексона, и Джексон рядом с Шекспиром должен удивить, но сложно удивляться подобному, если не первый год любишь того же Романа Григорьевича Виктюка. Поэтому удивления не было, было узнавание - узнавание таланта, умеющего совмещать, казалось бы, несовместимое, когда вдруг открывается, распахивается гармония звука, картинки и содержания. То, какое место в Макбете занимает музыка - это, конечно, отдельная история о маленькой гениальности. Музыки много. Она очень разная - от Фаустаса Латенаса до Лед Зепеллин. Она внутри действа, вне его, вокруг, в канве, всюду - и вся совершенно потрясающая, вписанная так неожиданно и метко, что это - даже не стрела в яблочко, это стрела, по-робингудовски расщепившая надвое уже в яблочко попавшую.

А дальше, наконец, главное. Ахматовские брызги крови с узких ладоней в душном мраке царского дома. Безумие.

«Безумие» - лаконичный слоган этого кино. Возьмите литературный первоисточник: у Вильяма нашего Шекспира всё гениально просто - типичные страсти и грехи своей эпохи, то есть, страсти и грехи совершенно всеэпохальные, вневременные и универсальные. Даже не гипертрофированные; англичанин из Стратфорда-на-Эйвоне в преувеличениях не нуждался. Честолюбие и корысть, тщеславие и выгода, власть и сила, узнаваемые черты сильной женщины и сомневающегося мужчины, круговая порука и совесть, - Бесы Достоевского, Преступление и наказание. Но гении на то и гении, чтобы там, под плотным пуховым одеялом примитивных грехов и расплат, классических историй о «к власти по головам» и людской подлости, прятать клубящееся безумие, это черное существо, недозверя, внедряющегося в сознание и копошащегося там длинными ломкими пальцами. Для того, чтобы рассмотреть безумие у Шекспира, нужно перечитать и вчитаться - речь не просто о призраках, мерещащейся крови или помешательстве, речь о безумии более глубоком, глубже нутра. Бутусов идёт тем же путём, что и создатель текста - вполне себе говорит о смертных грехах, прагматическом расчете и политических планах. Но вместе с тем - сдёргивает с безумия одеяло сразу же. С пролога.

Безумие у Бутусова сокрыто не пуховым и тяжелым, оно укутано в семь тонких саломеевских покрывал (ассоциации с Саломеей Виктюка - цвет, свет, страсть, построенная на расчете и обернувшаяся сумасшествием). Режиссёр начинает снимать покрывала, одно за другим, с самого начала. Их семь, часов в пространстве спектакля - пять, действий - четыре, поделить ничего невозможно, вся арифметика бессильна, просто клиническая умалишенность с каждой минутой затягивает в себя всё глубже и глубже. Такая ненавязчивая, перемежаемая шуткой и завораживающими танцевальными перформансами, песнями ведьм и циклическим повторением сцен умалишенность.

Безумие стелется дымкой, клубится вокруг желтого луча прожектора, говорит: сделай, говорит: станешь таном Кавдорским, говорит: будешь королём, ластится: а если мы убьём Дункана, Банко, всех? Обнимает. Как диковатая любовница царапает ключицы: давай, давай. А потом сжимает на горле суставчатые пальцы: со всё ахматовским же «но кровью пахнет только кровь». В бесчисленных зеркалах в какой-то момент это безумие отразится слепящим светом и сотней лиц, но будет поздно.

Сразу - о спирали сюжета. То, как циклически повторяются на разные лады, будто нащупываемая мелодия, сцены - зачаровывает совершенно. Он и она, мужчина и женщина, супруг и супруга, жертва и убийца, убийца и жертва, исполнитель и советчица. Вот Макбет, жалко мечась, ищет спасения у колен жены, в её руках, и пожар женщины утихает до жалеющей нежности. Вот он приносит на себе кровь - и о, как она, непреклонная, эта, которой нужно бы «рожать только сыновей», вскармливаемых желчью (но Бог потомства не даёт, а уже даденое - забирает; такая страшная справедливость, случившаяся заранее). Из действия в действие. Так по-разному. Одно и то же. Совсем не одно и то же.

Продолжая цепочку: одна из первых мыслей по завершении: время просто не позволяло Шекспиру назвать пьесу именем женщины напрямую; «Макбет» в заглавии - не он, - она. Главное действующее лицо. Женщина, будто нашептавшая провидицам. Воистину, шея, за которой поворачивалась голова. Кошмарная, великолепная. Лаура Пицхелаури - дивное попадание. Первая минута - царапина (мне не нравится эта леди Макбет), но уже с чтения мужнего письма, с этого нервного тремора точеной ножки на шпильке - она. Этакая, знаете ли, Галадриэль, всё-таки взявшая у Фродо кольцо («Меня будут любить и бояться»). Женщина из синеватой крепкой стали. Дикое дитя тёмного шотландского века, от неё должно пахнуть полынью. Черное. Алое. Золотой свет. Женщина читает письмо. Женщина уже всё решила. Корона нужна не для себя - корону хочется принести супругу и нерожденным сыновьям (и упиться, упиться тем, что уж мы-то, возлюбленный, этого - достойны). Покрывала падают одно за другим. Леди танцует.

Леди танцует, в общем-то, все четыре действия, хотя воочию танец явится лишь в самом финале - неистовая пляска на адской сковороде в жутком, клюквенном свете - и увенчается диким криком визжащей музыки.

А кого она любит, эта, у которой желчь и полынный сок вместо молока в железах грудей? Макбет, слушавший ведьм, страстно приникавший к устам жены и убивавший ради настоящего и будущего, он кто, он где? А вот он, един в трёх лицах, глядеть - не наглядеться. Или нет, кстати, трёх лиц. Может, это всё-таки одно лицо - лицо Ивана Бровина, Макбету которого так сильно, так честно хотелось остаться собою, не брать на душу греха, а, взяв, найти от него спасение. Но спасения не было. И никто не помог. И безумие подкралось со спины, обняв, как обнимала жена пред людьми и Богом (Бог куда-то исчез, Бога и не было в помине). Оно вдруг решило облечься в кожу и кости убиенного Дункана, и точеное лицо Виталия Куликова стало то ли лицом призрака, то ли вторым лицом Макбета. Le Roi est mort, vive le Roi, Король умер, да здравствует Король. Дункан был заколот во сне, в винных парах доверчивости, Дунках жив и сущ, вот он, человек с его лицом поит и кормит гостей на пиру. Дунках, будто выплывший из крови. Макбет, будто нырнувший в кровь. Нет двоих, есть один. Или нет одного и их всё же двое, преследуют друг друга в жизни и посмертии. Форменное, чистое сумасшествие. Всё правильно.

Страшный Суд вершится ещё на Земле. В том самом душном мраке царского дома, в стенах замка, где неистовая женщина с горящими глазами сомнамбулически трёт узкие белые ладони - может тереть так очень долго, по словам придворной дамы, минут до двадцати. Только красавица-дама умалчивает о периодичности. Что-то подсказывает, что это - двадцать минут через каждую минуту. Вполне возможно, что леди стирает руки до крови - и это свою кровь, а не кровь убиенного, никак не может вывести.

Макбета сводят с ума Дункан, шествующий по пятам, кровь, которой всегда мало и нужно ещё (и в которой в итоге придётся захлебнуться), доверие к любимой и, что так просто и страшно, рок. Судьба, в которую он поверил. Может быть, не надо было ни доверять трём сестрам у колдовского котла, ни писать о них супруге, навлекая беду. Может быть, всё было бы иначе, и закончил бы он честным предводителем войска, не запятнавшим себя никаким предательством. Может быть, у Макбета был выбор. В спектакле Юрия Бутусова это вдруг - ближе к концу - ощущаешь всем телом, каждой клеткой. Ведь был же выбор! По крайней мере, хочется, чтобы был, хочется отмотать киноплёнку к началу и подарить человеку - развилку, перекрёсток.

Тут Безумие (именно с заглавной) выглядывает из-за плеча окровавленного Дункана, из-за плеча маниакального отчаявшегося Макбета, из-за плеча не отмывшей рук (не было у неё Пилатовых вод, хотя те Пилата и не спасли) леди, - оно выглядывает и говорит: да не было никакого выбора. Не было никакой цепочки случайностей. Был некий жуткий естественный отбор. Мирозданию, Богу или черту нужно было убрать с земли именно этих людей, их всех, именно вот так. Ну или не надо было, а просто хотелось поиграться. Уже не важно, важно, что рок всесилен и непреодолим. Даже такая сильная женщина - не выдюжила. Мертвецы для неё - что картинки. Всё ей как с гуся вода. А с роком не справилась.

Преступление и наказание, если повторяться.

И если подводить итог: «Макбет. Кино» - это чудовищно красиво, чудовищно органично и чудовищно страшно. Причем: это кино в самом прямом, как ни странно, смысле. Мини-сериал в кубе сцены. Смотришь внутрь этого куба (гениальная работа с пространством, к слову - не горизонталь, а глубина, в системе координат - не ось Икс, а ось Игрек), так вот, смотришь внутрь этого куба через окошко сцены, смотришь в эту страшную глубину и думаешь: никто тут в закат не уйдёт. И титров не будет. И даже классического слова «конец» не будет. Спираль бесконечна. Безумие клубится. Сильная женщина станет танцевать на своей адкой сковороде снова и снова (булгаковская Фрида, которой так и будут приносить платок, и никакая Маргарита не придёт спасти). Круг. Повторяемость. Страшный сон, ночной кошмар. Мрак и кровь, кровь и мрак. Где-то там, кажется, уже в застенке, звонко поёт молодой король поп-музыки. А, может, это три ведьмы поют. Кто их знает.

@темы: Эстетика, Эмоционально и физически прекрасные хомяки в полете, Театр, Росчерком пера, Гармонизируй и агонизируй, Высокое искусство, Ваша навеки

URL
Комментарии
2015-11-01 в 20:48 

Angelic Fruitcake
Сиятельное днище // Не слушайте эту дуру, она Гипножаба!
Огромное спасибо тебе за этот пост, каждое слово - всё то.
(Тоже оказалась на спектакле 27 октября). До сих пор под впечатлением.
В бесчисленных зеркалах в какой-то момент это безумие отразится слепящим светом и сотней лиц, но будет поздно. :heart:

2015-11-01 в 21:15 

Moura
А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Angelic Fruitcake, :friend: я долго, до-о-олго пыталась собрать все эти всполохи во что-то единое в своей голове). Вещь сильная и красивая. Бутусов мне вот определённо попал в какую-то жилку.
Кстати, видела на спектакле не одно знакомое лицо в зале, т.е. знающие и заинтересованные люди - ценители в целом - пришли, но всё же зал был пустоват, и этого очень жаль - спектакль ахов, а аншлага не случилось).

URL
2015-11-03 в 00:57 

.Мелкий.
до гроба пьян и вдрызг любим
я, наконец, пришел.
и скажу - спасибо.

спасибо, что сходила, что увидела, что открылась этому, приняла и написала.
мне это важно.
важно, потому что я влюбился беспросветно и мне так хочется, чтобы, если не весь мир, то близкие, дорогие и любимые друзья - увидели.

ты замечательно пишешь. мне мало, сразу скажу, мне хочется сказать и сказать еще о многом (теперь, когда ты видела). мгновения собрать россыпью, бросить и как по гадальным рунам смотреть, говорить.

я рад. я счастлив.
действительно, будто бы сам очень сильно причастен)))

2015-11-03 в 10:49 

Moura
А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
.Мелкий., знакомое чувство: будто, не знаю, возлюбленного с родителями знакомишь или ребёнка выводишь на первый бал - вбросить в кого-то, что самому очень полюбилось. И меня, знаешь, ни на секунду не удивило, что тебя прошило именно этим, вся эстетика и весm эмоциональный срез как-то очень вяжутся с тобоq). И ащ, да, всё бы это проговорить, конечно, поснимать по бусине с нитки.

URL
     

День темнотут.

главная