Moura
А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
У этого просмотра была предыстория. Дело, это во-первых, в том, что Аркадию я хотела посмотреть давно - ещё тогда, когда впервые пробегала репертуар Малой Бронной глазами и заинтересовалась описанием. Во-вторых, в знаменательной рекомендации незнакомого околотеатрального человека, с которым случайно разговорилась однажды в зале: «Лучший спектакль у них [на Малой Бронной] - Аркадия» - я спотыкаюсь о лучший, но всё же подхватываю с априорным предвосхищением: «Это же Том Стоппард» - «Это Том Стоппард, - соглашается собеседник, - и это единственное, что по-настоящему стоит у них смотреть, если вас, конечно, не смущает, что юных девушек будут играть уже не девочки». Начну с того, что на Малой Бронной вообще стоит смотреть бесспорно многое (немедленно - только навскидку - насчитаю спектакли по пальцам одной руки). Перейду к тому, что говорить так о молодых, талантливых, бесконечно юных в своих ролях актрисах - моветон, некрасиво и неблагородно (а, главное, несправедливо). Закончу тем, что здравое зерно вычленить всё же можно:

Это же Том Стоппард. И это действительно стоит смотреть.

Сразу: возникает ощущение, что Сергей Голомазов свои спектакли ставит разными руками, какие-то левой, какие-то правой, и это не вопрос качества (никогда), а вопрос разницы. С одной стороны, есть эстетика Бесов и Варшавской мелодии (да и Почтигорода), с другой - эстетика Коломбы, ермоловского Фотофиниша и Аркадии. Схожие сценические приёмы, от расстановки актёров до общего стиля сценографии. Мыслится очень правильным, что Аркадия как раз и поставлена как-то очень по-домашнему, уютно, тепло светом и текстурами, и тут следует сказать, что это бесконечно добрый, нежный, жизнеутверждающий спектакль... Но здесь приходится споткнуться. Потому что когда я хочу сказть, что герои Аркадии нежны по отношению друг к другу, требуется сделать оговорку: не всегда. Когда хочу сказать о пронизанности добротой, я понимаю, что это разлитое в воздухе, неконкретизируемое ощущение. А когда хочу сказать, что он жизнеутверждающий, то вообще сразу пропадает желание так говорить по одной простой причине:

Утверждение жизни логически, диалектически требует соответствующей борьбы со смертью, а в этой постановке со смертью никто не борется, не штурмует её баррикад, - она просто уже априори преодолена. Не побеждена, но философски принята, потому что - и для меня это что-то вроде итоговой морали, если она вообще возможна - смерть всегда немножечко не конечна, так как остаются свидетельства твоей жизни, память о тебе, а, главное, неумолимое и бесконечное (или конечное? физикам и философам виднее) время, которое породит тех, кто захочет рассказать о тебе современности и будущему. Уходит человек, не уходят память и творчество, идеи и мысли. Потому что эти мысли - наследуются. Так же, как, например, Валентайн в какой-то степени наследует, сам того не зная, методы и цели Томасины, пусть преломлённые, но какие схожие.

По сути, даже в этой наследуемости жизнеутверждающего мало; не успокаивает. Но иногда и не нужно нагнетать там, где жизнь утверждает сама себя в постоянном самовоспроизведении и сохранении прошлого опыта, в протягивании тонкой алой нити сквозь эпохи. Если по-хорошему, Аркадия о том, что всё конечно и вроде бы даже напрасно («Мы все обречены. Второй закон термодинамики» - «И в её время... об этом... уже было известно?» - «Поэтам и безумцам - конечно, испокон веков»). Зачем нужно вообще что-либо, если рано или поздно Земля, как любое крупное тело, просто отдаст всё своё тепло и умрёт ледяной смертью. Но с какой ироничной, знающей, понимающей нежностью звучат эти слова об обреченности у Валентайна, с каким жаром Томасина кидается - вопреки своему времени, всем своим не-возможностям! - доказать обратное, как все они стремятся вывести формулу будущего, которое не будет конечно. Которое просто будет. Как все они стремятся сохранить, хоть в чём-то запечатлеть жизнь, которая (прошлое, настоящее, будущее) непрерывна.

Итак, всё кончится. Они умрут. Они всё равно умрут хотя бы потому, что год действия одной из временных линий - 1809, и во второй линии они все давно лишь призраки (и Томасина, и Септимус, и даже, простите, лорд Байрон). Мы действительно обречены, так зачем, для чего бороться? - спрашивает Ханна, и ответ, который со всей наивной прямолинейностью может ожидаться зрителем, со сцены как таковой не звучит. Можно вывести для самой себя:

Собственно, в этом и смысл - в том, чтобы в каждом поколении были свои Отшельники, стремящиеся вернуть мир к осознанию себя, свои Томасины, гениальные и сердечные девочки, свои Ханны и Валентайны, искатели правды, даже свои Брайсы и Солоуэи. Смысл не в том, чтобы они бились и что-то пытались сделать, смысл в том, чтобы они были, чувствовали, исписывали тетради, танцевали вальс, стреляли зайцев и кормили черепах, изменяли, писали статьи и жили, жили и умирали, умирали и жили. В абсолютно конечном мире только круговорот жизни и является формулой будущего. Ведь, по сути, эти вечно изменяющиеся стартовые параметры - это же прекрасно. И даже гениальный математический ум Томасины, платившей поцелуем за урок танцев, это, кажется всё-таки понимал. Всё будет. Вот и формула. Вот - об утверждении жизни.

Казалось бы, любая история с разными временными потоками - это история о приемственности и своеобразном бессмертии, но Аркадия является историей об этом в каком-то совершенно особом свете. Стоппард насмешник, Голомазов эту насмешку, кажется, понял и заразил ею актёров. Да, нас будут помнить, да, о нас захотят рассказать. Примерно как Бернард Солоуэй о Байроне, то есть - движимый честолюбием и закрывающий глаза на очевидную сшивку своей теории белыми нитками. Правда имеет свойство искажаться в призме времени, а искажения принимаются за истину, муссируются, служат отправной точкой, той самой совокупностью новых стартовых параметров, о которых говорит Валентайн. Но не нужно на это злиться - заранее, ещё будучи живыми (особенно будучи живыми!), не нужно тосковать. Это очень по-человечески - пламенно искать истину и выворачивать её изнанкой по ходу движения и поиска. Это по-людски. Мы с вами этим тоже занимаемся. Но связка пьесы-постановки добра к искажающим, добра к тщеславным, вообще надмирно, надэпохально добра к людям - обличает, но не линчует, потому что Стоппард, думаю, знает: правда всё равно потом, как может, очищается. Да, иногда это очищение не очень красиво (как письмо в Таймс), но оно наступает. Спектакль показал это явно. Вот - о доброте.

Аркадия - помимо истории о смерти, которая есть, но которой чуть-чуть и нет, помимо истории о людях с их страстями и благородством, помимо истории о памяти и поиске, - так вот, это ещё и история о любви. Тоже об очень человеческой (и в этом плане не всегда человечной) любви. Кого любит, к примеру, Семтимус Ходж, кроме, возможно себя? Леди Крум? Возможно. А, возможно, лишь образ её, образ вполне предсказуемого чувства домашнего учителя к хозяйке дома. Явно не жену Чейтера. Томасину? Что в нём есть к ней кроме гордости ею и своеобразного уважения, замечает ли он её юность, а, главное, её верное, неревнивое, полудетское, первое и последнее чувство? Есть ли в нём действительно эта сдержанная, оберегающая нежность к ней, которую так хочется видеть? Кто знает. Но ореол любви вокруг него настоящий, искренний, пылающий, как жар в камине. По героям Аркадии вообще не всегда и не срау понятно, кого они любят и любят ли вообще; понять можно лишь по Томасине, но ведь скрываться и скрывать - это просто-напросто не о ней. Зато обо всех остальных. Которые всё же любят - умеют, могут, хотят. И любовью-то, выражениями её, её то ли фигуральным, то ли буквальным туром вальса всё и завершается. Это - о нежности.

В этом контексте даже нет горести, обиды на смертность и конечность. Лишь на долю секунды хочется вырвать Томасину из её времени и её обстоятельств, дать ей ещё жизни, ещё возможностей, ещё времени, но потом это уходит на задний план - и думаешь: всё правильно, она ушла тогда, когда и должна была уйти, она оставила после загадку так же, как, быть может, оставила на своём окне свечу, ожидая Септимуса - или это был эксперимент по теплофизике, или что-то ещё... Никто не умер. Все умерли и никто не умер. В такой причудливый парадокс складываются впечатления об Аркадии. Волей-неволей веришь в теорию о параллельных вселенных, где бесконечно преломляются временных и событийные потоки, отражаясь друг в друге, как в зеркальных коридорах. Все будут жить.

Актёрски в Аркадии невозможно выделить никого. Не потому, что некого, но потому, что осыпать розовыми лепестками хочется всех и каждого, исключительно, абсолютно, безудержно, гостями, да что горстями - тоннами этих пресловутых душистых лепестков. Живая, искренняя, органичная всеобщая работа, энергичная, ироничная, вообще не подразумевающая нареканий. Но - буквально два слова о замечательной актрисе Алёне Ибрагимой, для которой я вчера чуть не вырвала из груди пульсирующее вспухшее сердце.

Приблизительно с год назад мы с Джорджем отметили её в Коломбе - трогательную, способную к смене лиц и личин, вроде бы играющую по вполне классическим канонам, но настолько неклассичную и непосредственную, что оставалось только ахнуть. Это ведь извечная тема - актрисы, всегда чуть больше раздражающие глаз, чем актёры. А Алёна Ибрагимова не просто не раздражала, не просто не вызывала желания покопаться глубже, придираясь, - наоборот, хотелось обнять её и бесконечно благодарить за что-то. Вчера в Аркадии это желание-чувство лишь подтвердилось. Её не просто мимика, - микромимика, её жесты-движения и вообще вся психофизика, её умение показать чувство, её неподдельность и какая-то совершенно диалоговая открытость поражают. Сейчас я отвлекусь от этой уже и так не совсем профессиональной характеристики окончательно и скажу: есть люди с очень светлой, лучистой энергетикой. У Алёны Ибрагимовой энергетика именно такая.

Тут же в рамках поддержания вселенской справедливости хочется написать по два абзаца про каждого из участников постановки, но не хватит ни слов, ни сил. Лавренов, Бабичева, Цурский, Ершов, Богословская, - я сейчас перечислю всех, надо бы остановиться, но, право слово, это очень сложно. Спектакль, где никто не оцарапал твоего слуха, взгляда, сердца чем-то не тем.

Ещё не перечитывая отзыва, уже знаю: написалось что-то отчётливо не то. Сейчас я огорошу вас истиной (той самой, искаженной) - она заключается в том, что Аркадия, вообще-то, очень смешной спектакль. То есть, без шуток (случайный каламбур; как раз с шутками), это - из трёх часов и двадцати минут - два часа улыбок и тихого, вдумчивого, хмыкающего, ироничного, радостного - разного - смеха. В этом колейдоскопе сарказма и шутливости будут вкрапления сердечной (и не только) мучительной тоски, свои драмы, поиски, смысложизненность, завораживающие монологи, истины, горячие слёзы - всё. Но это действительно - не смотря ни на что, вопреки всему! - очень радостный спектакль.

Он, наверное, вообще в чём-то о вопреки, этот спектакль об английском поместье и сошедшихся на его земле людях, спектакль, названный, как идеализированный, райский край древности, коим Сидли-парк - был или не был? Посмотрите. И решите. Все понимают первозданную идиллию по-своему. У архитектора Ноукса она вот была предельно готической, например.

У каждого свой Эдем, своя Аркадия, свой кусочек конечной бесконечности и надежды.

@темы: Эмоционально и физически прекрасные хомяки в полете, Театр, Росчерком пера, Мысли вслух, Гармонизируй и агонизируй, Высокое искусство, Влюбленное, Ваша навеки