• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: песнь песней (список заголовков)
22:27 

Мой серебряный... век.

А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Вспомнила интересную - для себя) - информацию. Воспоминания Валентина Катаева о Маяковском, которые запомнил и записал в своем дневнике поэт Эдуард Асадов 12 мая 1975 в Доме Писателей в Переделкино.

"Николай Доризо - Валентину Катаеву:
- Валентин Петрович, вот вы ведь хорошо знаете Маяковского, вы же встречались с ним многократно. Что у него за состояние было перед смертью? Неужели его мучили литературные неприятности или больше тут причины «лирического плана»?
Катаев:
- Ну как вам сказать, друзья мои, нет, я думаю, что тут не в литературных неприятностях дело, хотя неприятности всякие были. Ну да у кого они не бывают? Нет, думаю, что тут больше дело в бабах. Он ведь вообще был игрок, человек азартный и страстный, играл в карты часто и много и так же часто и много жульничал. В этом смысле он был абсолютный шулер. Играем, например, в «девятку». Он смотрит на банк, где довольно крупная сумма, и говорит: «У меня девять», - и берет, загребает весь банк. И никто не догадывается спросить: «А что у вас там, покажите!» А у него шестерка, и ничего больше. Ну, потом раскусили все-таки его, стали проверять. Однажды мы играли у меня дома: я, Юрий Олеша и Маяковский. Он обыграл нас в пух и прах. Не знаю, честно или нет, но обыграл. А когда ушел, то мы остались подавленные и нищие. Тут Олеша сунул руку машинально в складку обивки кресла и вытянул трешницу, потом полез снова и вытянул еще. Так натаскали мы рублей тридцать. Это Маяковский оставил нам заначку, зная, что мы будем сидеть без копейки. Вот таким он был.
Ну, а что до баб, так он действительно гулял с Полонской. Это была очень хорошенькая девочка, он её водил в рестораны совершенно открыто. У Бриков вообще ведь было заведено, что каждый мужчина должен иметь любовницу. Ну вот он и имел её. А она имела от него аборт. Ну, а Маяковский вообще был по характеру максималистом, ему всегда нужно было или все или ничего. Он умолял её бросить Яншина, бросить все, остаться у него навсегда! Ну, а для этой девочки лет девятнадцати от роду он был чужд: огромный, басовитый, вспыльчивый, с огромным носом и огромным насморком. Она испугалась его: «Оставьте меня, я ничего не хочу!» Он сказал: «Тогда я застрелюсь, вот тут же, после твоего ухода». А она снова: «Ничего я не знаю, делайте, что хотите». И ходу, а соседям сказала: «Он там стреляться хочет, а у меня репетиция, мне некогда!» И – на лестницу. Тут и выстрел за спиной. И все!
Коля Доризо спрашивает Катаева:
- А скажите, Валентин Петрович, вообще-то он был довольно сдержанным насчет женщин или нет?
Катаев смеется:
- Ни черта он не был сдержанным, мы вместе с ним по бабам ходили. У него была такая обширная записная книжка. Вот набирает один номер телефона: «Верочку можно? Ах, нету дома?» Набирает сразу другой: «Танечку попросите, пожалуйста!» Ну и так далее. И для себя наскребет, и для меня постарается…»


Странно, никогда не питала большой любви к Маяковскому. Казалось - не моё это, эти буревестники революции, Маяковский, Горький... А потом - просто портрет, на словах, этот - Маяковкого и другой - Горького - в "Жизни Куприна" Олега Михайлова, и что-то меняется.
А Маяковского и Горького я полюбила, кстати. Со временем. С этих воспоминаний и "На дне", соответственно.

@темы: На круги своя, Песнь Песней, Черным по белому

21:25 

Повесть о том, как Мора по книги ходила.

А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Книги заняли полку, на которой стоять, в теории, они вообще не должны. Но теория часто расходится с практикой, и это как раз тот случай).

Где справедливость? Справедливости нет. Ибо как в одном из самых крупных книжных магазинов города может не быть «Тихого Дона»? Что угодно – от "Лолиты" Набокова до «мемуаров» Бориса Моисеева, а Шолохова – нет. Три обшарпанных тома «Поднятой целины», и всё. Ни уже упомянутого «Тихого Дона», ни Донских рассказов. И только потом, каким-то ну просто совершеннейшим чудом, мною, на первом этаже (детская литература, ага. Рядом со стеллажами «читаем с мамой»)) было найдено ужаснейшее издание. По оформлению, типу бумаги… Но разве можно идти против судьбы? Я же упрямая, я же уперлась – в Крым с собой везу читать «Тихий Дон», и ни что другое. Вот. Пожалуйста. Вези, Мора, на здоровье, смотри не надорвись.

А на первый этаж меня, к слову, послали за Твардовским и Фадеевым. Так как выше я уже упомянула, что справедливости в этом мире нет, то, соответственно, ни фадеевского «Разгрома», ни Твардовского вообще – я там не нашла. То есть, Фадеев был. «Молодая гвардия» - это, конечно, замечательно, но не то.
«Разгром» же, к моему огромному счастью, обнаружился дома. Ну кто, кто мог знать, что эта старенькая тоненькая книжечка с потертыми алыми буквами на переплете – ни что иное, как тот самый пресловутый «Разгром»? В такие моменты, родные, я начинаю верить, что справедливость иногда оборачивается лицом к нам, простым читающим смертным.

Вот именно, что «иногда». Ибо объясните мне, изумленной, почему всегда, когда я приезжала раньше, «Князь Серебряный» Толстого имелся в наличии, стоило мне за ним приехать, как его не стало? Аналогичная история с «Улиссом» Джойса.
Пришлось проводить книготерапию способом «Эмигрантов» Алексея Толстого, пьес Булгакова, «Острова фарисеев» Голсуорси и «Ярмарки тщеславия» Теккерея.

Акт несправедливости судьбы, часть третья – что, в стране перестали печатать Горького? Одно единственное издания «На дне» - это, конечно, замечательно (найдено оно было, к слову, все в том же отделе детской литературы), но мне бы еще «Мать»… Впрочем, кто сказал, что я больше не вернусь в книжный? Никто. И чудно. Потому что я – вернусь)).

С Буниным, Набоковым, Вампиловым, Замятиным, Платоновым, Шукшиным, Шварцем и Цветаевой все прошло более чем удачно. Уже – ура.

По поводу Шолохова и Твардовского буду спрашивать родственников. За Горьким и Фадеевым еще вернусь.
А с Виктором Некрасовым и Вячеславом Кондратьевым я решила поступить более чем просто, хотя и страшно неблагородно. Если найду – замечательно, а если нет, то на нет и суда нет)).
На конец лета отложила поэзию: Брюсов, Анненский, Белый, Северянин, Маяковский, Волошин, Заболотский, Рубцов, Рождественский, Евтушенко, Вознесенский, Окуджава.

Прелесть.
Предложила маме – в ответ на её возмущение – поступить просто и ясно. Переоборудовать мою комнату под читальный зал, распечатать на принтере абонементы и открыть дома библиотеку, венчаемую лозунгом: «Вся школьная программа, вся внешкольная программа и вообще – много-много всего далеко нешкольного…».

Деньги - можно сказать, собственные, кровно сэкономленные (месяцами!))) - мне теперь будут припоминать очень долго...

@темы: Суета сует, Улицы ждут своих героев, Песнь Песней, Черным по белому

20:02 

*литературное*, *о правде и лжи*

А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Читала вчера вечером – почти ночью – Мандельштама. И среди страниц стихов попадается мне один из тех редких островков прозы, которые иногда вносятся в поэтические издания – отрывки из писем, воспоминаний, чьи-то очерки о поэте. Раньше всегда открывала том наугад, а здесь фактически целенаправленно искала эту страницу с прозой (моё «попадается», в таком случае, не совсем верно), потому что помню, что когда-то это здесь видела и читала.
Это – это очерк Георгия Иванова о Мандельштаме, не то из книги Иванова «Китайские тени», не то… одним словом, очерк так называться не мог, я думаю, так что «вырван» он был составителями издания из чего-то под названием «Китайские тени».
Насколько я была зла, когда перечитывала вчера этот очерк. Как я. Была. Зла. Почему?

…Весной 1931 года Марина Цветаева, находясь в то время в Медоне, случайно наткнулась на опубликованные год назад воспоминания Георгия Иванова об Осипе Эмильевиче Мандельштаме, в которых факты были искажены, а сам Мандельштам выглядел иным, чем он был на самом деле. Марина Ивановна, которую с Мандельштамом некогда связывала дружба (на короткий период ставшая со стороны Мандельштама романтической), вознегодавала. Так появилась её гениальная (как и все – от руки Цветаевой!) «История одного посвящения» с обаятельным образом поэта – достоверным до того, что на вечере, когда Марина Ивановна читала этот очерк, по залу раздался восхищенный шепот: «Он! Он! Живой! Как похоже!».

Автору же очерка – Георгию Иванову – было просто писать свой «фельетон» (другого слова не подберу) находясь за тридевять земель… Безнаказанность расстояния. Воистину.

Так вот, я читала «Истрою одного посвящения», где опровергается фактически каждое слово «воспоминаний» Иванова. И – можете меня за это корить – но всей тогдашней литературной среде – и тем более Цветаевой! – я доверяю больше, чем некому Иванову с его «Китайскими тенями». И я интуитивно, на уровне подсознания – и сознания тоже! – уверена, что правда – у Цветаевой.

Несколько коротких примеров лжи и её опровержения:
читать дальше

Это – лишь несколько цитат, приведенных мною из «Истории одного посвящения», где Цветаева подробно и построчно опровергает фактически каждую фразу этих «воспоминаний», а так же даёт построчное опровержение толкованиям того же Иванова стихотворения Мандельштама «Не веря воскресенья чуду» (оно и является тем посвящением, историю которого рассказала Марина Ивановна). В той же "Истории...", к слову, не только правда о том, что было, но еще и потрясающее описание Цветаевой одного дня, проведенного Мандельштамом с М.И и детьми - Алей и Андрюшей - в Александрове Владимирской губернии в 1916 году.
И если бы вы только знали, как благоговейно рада была я, прочитав «Историю…» Цветаевой прежде воспоминаний Иванова. Как рада была я, что не поверила (а ведь могла бы! Вот оно – божье провидении!) во всё это, этот фельетон, пасквиль, анекдот – неправдоподобный, злой, выставляющий Осипа Мандельштама жалким, а окружающих людей – не-людьми. И какое прекрасное осознание – читая Иванова, я могу твердо сказать себе – ложь.
Для чего я перепечатывала цитаты из прозы Цветаевой, для чего вообще писала этот пост?
Не я одна читаю стихи, и не я одна, наверное, встретила (может быть, кто-то только встретит) этот очерк Георгия Иванова. Все, чего я хочу, так это сказать: Не верьте. В жалкого Поэта и зверский Коктебель – он и был – зверским – в ком угодно, но не в людях!
Поэтически талантом я от природы не наделена, и все, что для поэзии могу сделать – это жалкой попыткой чуть защитить поэта – любимого поэта любимого (может быть, не самого лучшего, но самого моего – Серебряного) века.
И могу так же посоветовать всем, у кого будет возможность – и желание – прочитать прозу Цветаевой. Она великолепна, жива, нервна и трепетно-нежна одновременно, ясна и красива, она настоящая.

*При составлении поста использованы и упомянуты:
1. Осип Мандельштам. Стихотворения. Москва, Эксмо, 2006 (памятные 186-187 страницы!..).
2. Марина Цветаева. "Господин мой - время" - книга прозы. Москва, Вагриус, 2006.

Осип Мандельштам, к Цветаевой:

читать дальше

@темы: На круги своя, Песнь Песней

22:14 

Стихи.

А на каррарском мраморе — взамен орнаментов и прочего витийства — пусть будет так: «Её любил Лозэн». Не надо — Изабэллы Чарторийской. ©
Автор - Айриэн. Saint Mungo, монолог Невилла, драма.
Прятать под кат не поднимается рука.
Выразить свои впечатления и сказать пару слов автору можно здесь.

Говорить – себе самому обман,
Не услышат… и что с того?..
Знаешь, мама, там на дворе – зима,
Приближается Рождество.

Там за дверью – желтый фонарный свет.
Хлопья снега летят в стекло.
Мне в июле, мама, пятнадцать лет.
То, что было, давно прошло...

Я растяпа, мама, подарка – нет.
Я рассеянный – не отнять…
Всё равно спасибо: раз это – мне,
Может, ты узнаёшь меня?..

Знаешь, мама, там на дворе – зима,
Белый иней на фонарях..
Это я, наверно, сошел с ума -
Потому что надеюсь зря.

@темы: Песнь Песней, В цвет траура, Черным по белому

День темнотут.

главная